Удивляюсь я на певчих пташек: как только они на свете живут?
Ни силы в них, ни весу, — пух да перо. В костях и то у них воздух. Прутиком хлестнешь, — и дух вон.
А ведь долгие годы здравствуют, еще и песни поют — радуются. Гляди-ка, какие веселые!
Гусь — тот вон как по земле ступает. В соколе или, все равно, в ястребе — в тех опять сила большая. Силой и берут.
Добро бы еще соловей: тот в роще живет, в кустах, Этому есть где схорониться от ястреба. Чуть что — он в чащу, — и был таков.
Ну, в зять, к примеру, жаворонка.
Этому куда деваться, когда кругом чистое поле?
Хорошо там, если трава или рожь стоит в поле, — человека за ней не видать. А вот как я нынче полем шел, — хлеб-то машиной сжат весь подчистую. Мыши схорониться и то негде.
И бежит впереди меня по дороге жавороночек, по-нашему сказать: пахарек.
Люблю я эту пташку, хоть и всего-то в ней ничего — песня одна. А уж как по весне обрадует, когда в лесу еще зима полная, а он уже, пахарек-то, над полем, над первой проталиной вьется, — песни своей серебро с поднебесья рассыпает.
ОИду я, конечно, по дороге по проселочной — и он впереди меня бежит. Пробежит-пробежит — и станет. Подойду — он дальше.
И слетел. Слетел и ввысь забирает. Крылышками, гляжу, мелко-мелко затрепетал, — вот-вот запоет.
«А почему, — думаю, — ему и не запеть? День-то, гляди, какой теплый да ласковый. На небе ни соринки, солнышко славно припекает, — даже пыль у меня из-под ног. Так, может, он лето вспомнил, гнездышко свое теплое во ржи».
Пахарек и вправду запел.
да на свою голову. Лучше б по сторонам глядел.
Я-то еще издали приметил: мчится на него лютый враг, — крылья серпом — соколок-белогорлик. Я даже крикнул пахарьку-то:
— Глянь, летит!..
Будто он человеческие слова понимтаь может.
Увидел, конечно, и он врага своего, да уж поздно: куда в чистом поле от быстрокрылого сокола денешься?
Камнем пал мой парарек с высоты — и прямо на дорогу, в тележную колею. А крылышками так и трепещет, сучит, как птенчик.
«Лихорадка, — думаю, — его с перепугу бьет»
А он исчез, — как сквозь землю провалился.
Рассматривать тут некогда было, куда он девался: как раз тут и соколик подоспел. С лету вниз, над самым тем местом, где сейчас пахарек был, вихрем промчался — и опять жвзмыл.
А унес чо-нибудь в когтях или нет, — я не приметил.
Подошел я к тому моесту, где пахарек был, и каждый комочек земли оглядываю. Коли сокол не унес, должен ведь он утт быть,не мог же в самом деле под землю уйти.
Однако нет пахарька.
Вдруг вижу: будто глазок на меня из земли гдядит.
Один глазок, а пташки нет.
Я еще шаг шагнул, — получше рассмотреть.
тут пахарек вскочил на ножки, встряхнулся, — пыль с него так облачком и поднялась, — да полетел себе тихонько в сторону, в поле.
Что ты скажешь! Ведь это он от сокола прятался, крылышками на себя пыль накидал, в один миг под ней схоронился.
А соколок-белогорлик, гляжу, вон уж где — и за ласточкой погнался.
Пропала, думаешь, ласточка?
Обожди, не спеши. Сила, конечно, на его стороне, на соколиной, и полет у него из всех птиц, пожалуй, самый сто ни на есть быстрый. А вот не всякая же ласточка ему дается, — тоже сам видел.
Такой же вот белогорлик — может, даже этот и был, — в деревне у нас за ласточками метнулся. Соколо вэтих — чеглока-белогорлика, кобчика, дербника — сразу от ястреба отличишь: крылья у них очень длинные, узкие и серпом загнуты.
Отбил белогорлик одну из стаи — и за ней.
Ласточка туда-сюда зигзагами. Да не тут-то было: изворотлив соколок, не хуже ее.
А в колхозе у нас силосная башня вот уже пятый год как сложена из кирпича. Высокая, круглая.
Гляжу: ласточка — к ней. Да тем же ходом вокруг башни.
Он, конечно, за ней: схорониться-то ей там восе равно негде.
Она у самой что ни на есть стенки круг дает. Крылышки-то у нее коротенькие, так чуть не в притирочку к стенке.
Он так не может: крылья у него долгие.
Соколок вокруг башни круг дает большой, а ласточка — малый. Ей скорей обернуться.
На втором кругу, гляжу, она уж от него за бешней. Ну, где ж ему тут ее догнать?
Отлетел, несолоно хлебавши.
И спалсась касаточка.
туть сила не берет.
Еще вот про боровььишку одного скажу, — как на него ястреб кинулся.
У меня в палисаднике случай был.
Целый выводок воробьишек на улице за моей изгородью прыгал. А ястреб через два двора в елке прятался, с них глаз не спускал — караулил минуту.
Ястреб ведь не то что сокол. Соколу что шире кругом, то лучше. Он как волк свою добычу ловит — догоном. И все больше не лету птиц берет. А ястреб — этот, как кошка: схоронится в засаду да вот из прикрытия-то и кидается. От него куда ни схоронишьося, — он вытащит: ноги долгие, когти хваткие.
Вот ястреб сидел на елке и ждал, когда людей на улице не будет. Меня не видал, потому что я в избе сидел, за окном.
Улцсил минутку, снялся да по-за избам неприметно — да шасть на воробьишек!
Те, конечно, горохом врассыпную!
А один не успел.
Ястреб уж над ним и ноги вперед вытянул, — вот скогтит!
А воробьмишка, не будь дурак, скок — и за изгородь. Он маленький, ему между кольями как раз проскочить.
Ястребу, конечно, так нельзя: крылья не дадут, — они у него широки. Ему через изгородь надо.
ОН взмыл — и ко мне в палисадник.
А воробьишка назад — сквозь прутья — на улицу.
Ястреб повернул да за ним — через изгородь.
Ну, да ведь не поспеть же ему никак:, воробьишка-то давно уж опять у меня в палисаднике.
А тут на улице люди показались, — колхозники наши.
Пришлось ястребу убираться подобру-поздорову: так и так не его добыча!
Провел его воробьишка. Хоть целый день за ним гоняйся — не поймаешь.
