(Нечто современное)
СЦЕНКА
— А вы, я слышал, женитесь! — обратился к Петру Петровичу Милкину на дачном балу один из его знакомых.— Когда же мальчишник справлять будете?
— Откуда вы взяли, что я женюсь? — вспыхнул Милкин.— Какой это дурак вам сказал?
— Все говорят, да и по всему видно… Нечего скрытничать, батенька… Вы думаете, что нам ничего не известно, а мы вас насквозь видим и знаем! Хе-хе-хе… По всему видно… Целые дни просиживаете вы у Кондрашкиных, обедаете там, ужинаете, романсы поёте… Гуляете только с Настенькой Кондрашкиной, ей одной только букеты и таскаете… Всё видим-с! Намедни встречается мне сам Кондрашкин-папенька и говорит, что ваше дело совсем уже в шляпе, что как только переедете с дачи в город, то сейчас же и свадьба… Что ж? Дай бог! Не так я за вас рад, как за самого Кондрашкина… Ведь семь дочек у бедняги! Семь! Шутка ли? Хоть бы одну бог привёл пристроить…
«Чёрт побери…— подумал Милкин.— Это уж десятый говорит мне про женитьбу на Настеньке. И из чего заключили, чёрт их возьми совсем! Из того, что ежедневно обедаю у Кондрашкиных, гуляю с Настенькой… Не-ет, пора уж прекратить эти толки, пора, а то того и гляди, что женят, анафемы!.. Схожу завтра объяснюсь с этим болваном Кондрашкиным, чтоб не надеялся попусту, и — айда!»
На другой день после описанного разговора Милкин, чувствуя смущение и некоторый страх, входил в дачный кабинет надворного советника Кондрашкина.
— Петру Петровичу! — встретил его хозяин.— Как живём-можем? Соскучились, ангел? Хе-хе-хе… Сейчас Настенька придёт… На минутку к Гусевым побежала…
— Я, собственно говоря, не к Настасье Кирилловне, пробормотал Милкин, почёсывая в смущении глаз,— а к вам… Мне нужно поговорить с вами кое о чём… В глаз что-то попало…
— О чём же это вы собираетесь поговорить? — мигнул глазом Кондрашкин.— Хе-хе-хе… Чего же вы смущены так, милаша? Ах, мужчина, мужчина! Беда с вами, с молодёжью! Знаю, о чём это вы хотите поговорить! Хе-хе-хе… Давно пора…
— Собственно говоря, некоторым образом… дело, видите ли, в том, что я… пришёл проститься с вами… Уезжаю завтра…
— То есть как уезжаете? — спросил Кондрашкин, вытаращив глаза.
— Очень просто… Уезжаю, вот и всё… Позвольте поблагодарить вас за любезное гостеприимство… Дочери ваши такие милые… Никогда не забуду минут, которые…
— Позвольте-с…— побагровел Кондрашкин.— Я не совсем вас понимаю. Конечно, каждый человек имеет право уезжать… можете вы делать всё, что вам угодно, но, милостивый государь, вы… отвиливаете… Нечестно-с!
— Я… я… я не знаю, как же это я отвиливаю?
— Ходил сюда целое лето, ел, пил, обнадёживал, балясы тут с девчонками от зари до зари точил, и вдруг, на тебе, уезжаю!
— Я… я не обнадёживал…
— Конечно, предложения вы не делали, да разве не видно было, к чему клонились ваши поступки? Каждый день обедал, с Настей по целым ночам под ручку… да нешто всё это спроста делается? Женихи только ежедневно обедают, а не будь вы женихом, нешто я стал бы вас кормить? Да-с! нечестно! Я и слушать не желаю! Извольте делать предложение, иначе я… тово…
— Настасья Кирилловна очень милая… хорошая девица… Уважаю я её и… лучшей жены не желал бы себе, но… мы не сошлись убеждениями, взглядами.
— В этом и причина? — улыбнулся Кондрашкин.— Только-то? Да душенька ты моя, разве можно найти такую жену, чтоб взглядами была на мужа похожа? Ах, молодец, молодец! Зелень, зелень! Как запустит какую-нибудь теорию, так ей-богу… хе-хе-хе… в жар даже бросает… Теперь взглядами не сошлись, а поживёте, так все эти шероховатости и сгладятся… Мостовая, пока новая — ездить нельзя, а как пообъездят её немножко, то мoё почтение!
— Так-то так, но… я недостоин Настасьи Кирилловны…
— Достоин, достоин! Пустяки! Ты славный парень!
— Вы не знаете всех моих недостатков… Я беден…
— Пустое! Жалованье получаете и слава богу…
— Я… пьяница…
— Ни-ни-ни!.. Ни разу не видал пьяным!..— замахал руками Кондрашкин.— Молодёжь не может не пить… Сам был молод, переливал через край. Нельзя без этого…
— Но ведь я запоем. Во мне наследственный порок!
— Не верю! Такой розан и вдруг — запой! Не верю!
«Не обманешь чёрта! — подумал Милкин.— Как ему, однако, дочек спихнуть хочется!»
— Мало того, что я запоем страдаю,— продолжал он слух,— но я наделён ещё и другими пороками. Взятки беру…
— Милаша, да кто же их не берёт? Хе-хе-хе. Эка, поразил!
— И к тому же я не имею права жениться до тех пор, пока я не узнаю решения моей судьбы… Я скрывал от вас, но теперь вы должны всё узнать… Я… я состою под судом за растрату…
— Под су-дом? — обомлел Кондрашкин.— Н-да… новость… Не знал я этого. Действительно, нельзя жениться, покуда судьбы не узнаешь… А вы много растратили?
— Сто сорок четыре тысячи.
— Н-да, сумма! Да, действительно, Сибирью история пахнет… Этак девчонка может ни за грош пропасть. В таком случае нечего делать, бог с вами…
Mилкин свободно вздохнул и потянулся к шляпе…
— Впрочем,— продолжал Кондрашкин, немного подумав,— если Настенька вас любит, то она может за вами туда следовать. Что за любовь, ежели она жертв боится? И к тому же, Томская губерния плодородная. В Сибири, батенька, лучше живётся, чем здесь. Сам бы поехал, коли б не семья. Можете делать предложение!
«Экий чёрт несговорчивый! — подумал Милкин.— За нечистого готов бы дочку выдать, лишь бы только с плеч спихнуть».
— Но это не всё…— продолжал он вслух.— Меня будут судить не за одну только растрату, но и за подлог.
— Всё равно! Одно наказание!
— Тьфу!
— Чего это вы так громко плюёте?
— Так… Послушайте, я вам ещё не всё открыл… Не заставляйте меня высказывать вам то, что составляет тайну моей жизни… страшную тайну!
— Не желаю я знать ваших тайн! Пустяки!
— Не пустяки, Кирилл Трофимыч! Если вы услышите… узнаете, кто я, то отшатнётесь… Я… я беглый каторжник!..
Кондрашкин отскочил от Милкина, как ужаленный, и окаменел. Минуту он стоял молча, неподвижно и глазами, полными ужаса, глядел на Милкина, потом упал в кресло и простонал:
— Не ожидал…— промычал он.— Кого согрел на груди своей! Идите! Ради бога уходите! Чтоб я и не видел вас! Ох!
Милкин взял шляпу и, торжествуя победу, направился к двери…
— Постойте! — остановил его Кондрашкин.— Отчего же вас до сих пор ещё не задержали?
— Под чужой фамилией живу… Трудно меня задержать…
— Может быть, вы и до самой смерти этак проживёте, что никто и не узнает, кто вы… Постойте! Теперь ведь вы честный человек, раскаялись уже давно… Бог с вами, так и быть уж, женитесь!
Милкина бросило в пот… Врать дальше беглого каторжника было бы уже некуда, и оставалось одно только: позорно бежать, не мотивируя своего бегства… И он готов уж был юркнуть в дверь, как в его голове мелькнула мысль…
— Послушайте, вы ещё не всё знаете! — сказал он.— Я… я сумасшедший, а безумным и сумасшедшим брак возбраняется…
— Не верю! Сумасшедшие не рассуждают так логично…
— Стало быть, не понимаете, если так рассуждаете! Разве вы не знаете, что многие сумасшедшие только в известное время сумасшествуют, а в промежутках ничем не отличаются от обыкновенных людей?
— Не верю! И не говорите!
— В таком случае я вам от доктора свидетельство доставлю!
— Свидетельству поверю, а вам нет… Хорош сумасшедший!
— Через полчаса я принесу вам свидетельство… Пока прощайте…
Милкин схватил шляпу и поспешно выбежал. Минут через пять он уже входил к своему приятелю доктору Фитюеву, но, к несчастью, попал к нему именно в то время, когда он поправлял свою куафюру после маленькой ссоры со своей женой.
— Друг мой, я к тебе с просьбой! — обратился он к доктору.— Дело вот в чём… Меня хотят окрутить во что бы то ни стало… Чтобы избегнуть этой напасти, я придумал показать себя сумасшедшим… Гамлетовский приём, в некотором роде… Сумасшедшим, понимаешь, нельзя жениться… Будь другом, дай мне удостоверение в том, что я сумасшедший!
— Ты не хочешь жениться? — спросил доктор.
— Ни за какие коврижки!
— В таком случае не дам я тебе свидетельства,— сказал доктор, трогаясь за свою куафюру.— Кто не хочет жениться, тот не сумасшедший, а напротив, умнейший человек… А вот когда захочешь жениться, ну тогда приходи за свидетельством… Тогда ясно будет, что ты сошёл с ума…
1885г.
