Приехав в Кулундинскую степь, в те места, где началась моя юность, я не нашёл ничего знакомого глазу. Ни юрт, ни зимовий казахов-кочевников, ни ковыля.
Я будто стоял посреди огромного зелёного ковра, постланного могучими, молодыми руками комсомольцев-целинников, ковра, красующегося от горизонта до горизонта пшеничными всходами.
Даже запах в степи был другой. Пахло полем, а не полынью. Пахло так же, как под Орлом, под Курском. Пахло свежевспаханной землёй.
А люди остались. И ко мне подошёл невысокий казах моих лет, подошёл и сказал:
— Ты, наверное, забыл меня. Вспомни красный вагон…
И я вспомнил. Вспомнил с такой отчётливостью, будто это всё было на прошлой неделе.
Слушайте. Я вам расскажу эту забытую историю…
В этих местах формировались гурты овец нашей заготовительной конторы. Здесь я, впервые сев на лошадь, изведал всю радость верховой езды. Здесь же я познакомился с изобретательным и передовым для тех лет казахом, которого звали Шарып.
У Шарыпа был сын с русским именем Миша, тремя годами моложе меня. Миша рос пытливым, жадным до знаний мальчиком. Я что мог делал для него: рассказывал, читал, обучил грамоте. И Миша не остался в долгу: он преподал мне хитрое умение ездить ночью в степи по звёздам, брать живьём лис, выслеживать гусей; он научил меня ловить арканом пасущихся в степи коней и сидеть в седле так, будто ты привинчен к нему.
Как-то нас занесло к железной дороге, идущей на Славгород. Шарып и его сын, любуясь проходящим поездом, оживлённо разговаривали по-казахски. Они будто что-то скрывали от меня.
Когда мы остались вдвоём, Миша сообщил мне:
— Отец хочет кончать с юртой. Отец хочет вагон строить. В вагоне кочевать. Четыре колеса, шесть лошадей… Как хорошо!..
Вскоре и Шарып поделился со мной своей затеей. Он был прирождённым кочевником и кочевой образ жизни считал единственно правильным и выгодным для скотоводства в этих степях. И только одно не нравилось Шарыпу при перекочёвках — это разборка и сборка юрты. Для этого нужно было снять тяжёлые пластины войлока, вынуть из гнёзд кривые палки, образующие каркас полусферы юрты, затем развязать боковины каркаса, сложить их, как это делали деды, прадеды и прапрадеды… как это делали тысячу и более лет. Затем разобранное нужно было погрузить на телеги, а потом, приехав на новое пастбище, снова собирать юрту. Хотя казахи не так много тратили на это времени, но всё же — занятие не из приятных. И Шарып решил строить вагон. А то, что решил Шарып, всегда осуществлялось. Это был настойчивый человек, умный человек, хотя и не пользовавшийся за это уважением стариков.
— Как так? — жаловался мне отец Шарыпа. — Весь народ в юртах живёт — зачем моему дураку нужно жить в вагоне? Смеяться будут. Мне стыдно будет.
А Шарып не обращал на это внимания. Какими путями, прямыми или побочными, добыл он на станции железной дороги старый вагон, я не знаю. Наверное, не обошлось без подарков. Став владельцем старого вагона, Шарып перевёз его уцелевшие окна, двери, обшивку, кровлю, утеплительные материалы в своё кочевье.
Вскоре в степи появились два плотника, из станционных. Они взяли очередной отпуск и решили, отдыхая на готовом кумысе, построить Шарыпу небольшой вагон.
Этот вагон я видел уже в готовом виде. Мне его показывал Миша.
— Посмотри, пожалуйста, — говорил он, — настоящий вагон. Меньше только. Сюда иди. Отсюда надо начинать…
И Миша провёл меня на переднюю площадку вагона. Через переднюю площадку был вход в мужскую половину вагона, через заднюю площадку входили женщины в своё отделение. Обе половины, мужская и женская, соединялись дверью. В юрте женщины были отделены всего лишь занавеской, а тут настоящая перегородка, настоящая комната на колёсах. В комнате шкаф, привинченный к стене. В шкафу женская одежда. На низеньком столике швейная машина. В одном из простенков зеркало, в другом — портрет Ленина, вырезанный из газеты.
— Мама на кровати спит. Сёстры на второй полке спят. Хорошо спят. Осенью одеяло им купим. Весной большой белый постельный платок купим, — говорил мне Миша, имея в виду простыню.
Мать Миши то ли не считала меня взрослым, то ли, как и Шарып, не боялась нарушать обычаи казахской старины. Она с удовольствием беседовала со мной, хотя и знала мало русских слов. Зато я знал немного по-казахски, и мы понимали друг друга. Мишиных сестёр тоже не прятали от меня. Шарып разрешал им даже сидеть за общим столом. Конечно, не при деде. Закон не позволял.
— Вырасту, — говорил Миша, — в партию вступать буду. Сестёр за партийных товарищей отдам. Себе другой вагон строить буду. Больше. Шире. Выше.
Покинув вагон, я стал осматривать его снаружи. Основой вагона была деревянная рама с осями. Оси были сделаны также из дерева. Всё это сооружение на колёсах весило едва ли больше двух тонн вместе со скарбом.
Шарып выкрасил вагон в ярко-красный цвет. И не случайно. Это был цвет утверждения нового, лучшего, передового.
Это был цвет вызова старому.
Над Шарыпом смеялись, хотя в его жилище на колёсах и не было ничего смешного. Пусть вагон шесть маленьких сибирских лошадок двигали медленно и он скрипел на всю степь, зато можно было делать короткие перекочёвки. На километр, на два — вслед за скотом, поедавшим траву.
Пришла зима, и сородичи Шарыпа перебрались на зимовье в низенькие, тесные, смрадные землянки. А Шарып жил, как русский человек, как главный кондуктор, в чистом вагоне. Правда, ему приходилось много топить. Но ведь если у человека есть бараны, будет и топливо.
Шарыпу завидовали. Вагон был признан «якши» — хорошим. Но всё же изменить юрте, оставить жилище отцов, видимо, было не так-то легко и просто. Потому что старое, привычное во все века противилось новому, глушило его, а иногда и уничтожало. Но всё разумное, появившееся на свет, нельзя умертвить.
…Прошли многие годы, и здесь, на целинной земле, появились тысячи вагончиков. В одном из них поселили меня. В другом жил казах с русским именем Михаил и с казахским отчеством Шарыпович.
Это он окликнул меня. Это он напомнил мне о первом красном вагоне его отца, которого уже не было на свете…
Пусть вагон Шарыпа был жалок по сравнению с этими целинными, добротно сделанными на заводах вагончиками — вагончиками на хороших, металлических колёсах, — ну и что же? Ведь первые автомобили, первые паровозы тоже выглядят смешными в наши дни. Всё же они остаются предками, родоначальниками всех автомобилей и всех паровозов.
Мы допоздна сидели с Мишей подле низенького казахского столика, поджав под себя сложенные калачиком ноги. Но так уже не сидела Мишина семья и его дети. У них была обычная мебель, как в обычных домах. А нам приятно было сидеть по старинке, как в дни нашей юности, когда мы пивали чай в кругу семьи Шарыпа, на белом войлоке, разостланном в степи, подле красного вагона…
Вот и весь рассказ. Может быть, к этому следует добавить только то, что мечта Миши сбылась: он вступил в ряды партии, он стал земледельцем, получившим агрономическое образование.
Красного вагона, построенного Мишиным отцом, давно уже нет — его остатки, наверное, уже сгорели в степных кострах. Между тем для меня с Мишей этот вагон живёт и поныне. Живёт и, увеличиваясь в размерах, движется в глухую глубь безлюдной степи, застилая её зелёными пшеничными коврами, утверждая в ней новое, лучшее, передовое…
