Второй час ночи. Я сижу у себя в номере и пишу заказанный мне фельетон в стихах. Вдруг отворяется дверь, и в номер совсем неожиданно входит мой сожитель, бывший ученик м—ой консерватории Пётр Рублёв. В цилиндре, в шубе нараспашку, он напоминает мне на первых порах Репетилова; потом же, когда я всматриваюсь в его бледное лицо и необыкновенно острые, словно воспалённые глаза, сходство с Репетиловым исчезает.
— Отчего ты так рано? — спрашиваю я.— Ведь ещё только два часа! Разве свадьба уже кончилась?
Сожитель не отвечает. Он молча уходит за перегородку, быстро раздевается и с сопением ложится на свою кровать.
— Спи же, с-скотина! — слышу я через десять минут его шёпот.— Лёг, ну и спи! А не хочешь спать, так… ну тебя к чёрту!
— Не спится, Петя? — спрашиваю я.
— Да чёрт его знает… не спится что-то… Смех разбирает… Не даёт смех уснуть! Ха-ха!
— Что же тебе смешно?
— История смешная случилась. Нужно же было случиться этой анафемской истории!
Рублёв выходит из-за перегородки и со смехом садится около меня.
— Смешно и… совестно…— говорит он, ероша свою причёску.— Отродясь, братец ты мой, не испытывал ещё таких пассажей… Ха-ха… Скандал — первый сорт! Великосветский скандал!
Рублёв бьёт себя кулаком по колену, вскакивает и начинает шагать босиком по холодному полу.
— В шею дали! — говорит он.— Оттого и пришёл рано.
— Полно, что врать-то!
— Ей-богу… В шею дали — буквально!
Я гляжу на Рублёва… Лицо у него испитое и поношенное, но во всей его внешности уцелело ещё столько порядочности, барской изнеженности и приличия, что это грубое «дали в шею» совсем не вяжется с его интеллигентной фигурой.
— Скандал первостатейный… Шёл домой и всю дорогу хохотал. Ах, да брось ты свою ерунду писать! Выскажусь, вылью всё из души, может, не так… смешно будет!.. Брось! История интересная… Ну, слушай же… На Арбате живёт некий Присвистов, отставной подполковник, женатый на побочной дочери графа фон Крах… Аристократ, стало быть… Выдаёт он дочку за купеческого сына Ескимосова… Этот Ескимосов парвеню и мове-жанр, свинья в ермолке и моветон, но папаше с дочкой манже и буар хочется, так что тут некогда рассуждать о мове-жанрах. Отправляюсь я сегодня в девятом часу к Присвистову тапёрствовать. На улицах грязища, дождь, туман… На душе, по обыкновению, гнусно.
— Ты покороче,— говорю я Рублёву.— Без психологий…
— Ладно… Прихожу к Присвистову… Молодые и гости после венца фрукты трескают. В ожидании танцев иду к своему посту — роялю — и сажусь.
«А, а… вы пришли! — увидел меня хозяин.— Так вы уж, любезный, смотрите: играть как следует, и главное — не напиваться»…
— Я, брат, привык к таким приветствиям, не обижаюсь… Ха-ха… Назвался груздем, полезай в кузов… Не так ли? Что я такое? Тапёр, прислуга… официант, умеющий играть!.. У купцов тыкают и на чай дают — и нисколько не обидно! Ну-с, от нечего делать, до танцев начинаю побринкивать этак слегка, чтоб, знаешь, пальцы разошлись. Играю и слышу немного погодя, братец ты мой, что сзади меня кто-то подпевает. Оглядываюсь — барышня! Стоит, бестия, сзади меня и на клавиши умильно глядит.— «Я, говорю, m-lle, и не знал, что меня слушают!» А она вздыхает и говорит: «Хорошая вещь!» — «Да, говорю, хорошая… А вы нешто любите музыку?» И завязался разговор… Барышня оказалась разговорчивая. Я её за язык не тянул, сама разболталась. «Как, говорит, жаль, что нынешняя молодёжь не занимается серьёзной музыкой». Я, дуррак, болван, рад, что на меня обратили внимание… осталось ещё это гнусное самолюбие!.. Принимаю, знаешь, этакую позу и объясняю ей индифферентизм молодёжи отсутствием в нашем обществе эстетических потребностей… Зафилософствовался!
— В чём же скандал? — спрашиваю я Рублёва.— Влюбился, что ли?
— Выдумал! Любовь — это скандал личного свойства, а тут, брат, произошло нечто всеобщее, великосветское… да! Беседую я с барышней и вдруг начинаю замечать что-то неладное: за моей спиной сидят какие-то фигуры и шепчутся… Слышу слово «тапёр», хихиканье… Про меня, значит, говорят… Что за оказия? Не галстук ли у меня развязался? Пробую галстук — ничего… Не обращаю, конечно, внимания и продолжаю разговор… А барышня горячится, спорит, раскраснелась вся… Так и чешет! Такую критику пустила на композиторов, что держись шапка! В «Демоне» оркестровка хороша, а мотивов нет, Римский-Корсаков барабанщик, Варламов не мог создать ничего цельного и проч. Нынешние мальчики и девочки едва гаммы играют, платят по четвертаку за урок, а уж не прочь музыкальные рецензии писать… Так и моя барышня… Я слушаю и не оспариваю… Люблю, когда молодое, зелёное дуется, мозгами шевелит… Ну, а сзади-то всё бормочут, бормочут… И что же? Вдруг к моей барышне подплывает толстая пава, из породы маменек или тётенек, солидная, багровая, в пять обхватов… не глядит на меня и что-то шепчет ей на ухо… Слушай же.. Барышня вспыхивает, хватается за щёки и, как ужаленная, отскакивают от рояля… Что за оказия? Мудрый Эдип, разреши! Ну, думаю, наверное, или фрак у меня на спине лопнул, или у девочки в туалете какой-нибудь грех приключился, иначе трудно понять этот казус. На всякий случай иду минут через десять в переднюю оглядеть свою фигуру… оглядываю галстук, фрак, тралала… всё на месте, ничего не лопнуло! На моё счастье, братец, в передней стояла какая-то старушонка с узлом. Всё мне объяснила… Не будь её, я так бы и остался в счастливом неведении. «Наша барышня не может без того, чтоб характера своего не показать,— рассказывает она какому-то лакею.— Увидала около фортепьянов молодца и давай с ним балясы точить, словно с настоящим каким… ахи да смехи, а молодец-то этот, выходит, не гость, а тапёр… из музыкантов… Вот тебе и поговорила! Спасибо Марфе Степановне, шепнула ей, а то бы она, чего доброго, и под ручку с ним бы прошлась… Теперь и совестно, да уж поздно: слов не воротишь»… А? Каково?
— И девчонка глупа,— говорю я Рублёву,— и старуха глупа. Не стоит и внимания обращать…
— Я и не обратил внимания… Только смешно и больше ничего. Я давно уж привык к таким пассажам… Прежде, действительно, больно было, а теперь — плевать! Девчонка глупая, молодая… её же жалко! Сажусь я и начинаю играть танцы… Серьёзного там ничего не нужно… Знай себе закатываю вальсы, кадрили-монстры да гремучие марши… Коли тошно твоей музыкальной душе, то пойди рюмочку выпей, и сам же взыграешься от «Боккаччио».
— Но в чём собственно скандал?
— Трещу я на клавишах и… не думаю о девочке… Смеюсь и больше ничего, но… ковыряет у меня что-то под сердцем! Точно сидит у меня под ложечкой мышь и казённые сухари грызёт… Отчего мне грустно и гнусно, сам не пойму… Убеждаю себя, браню, смеюсь… подпеваю своей музыке, но саднит мою душу, да как-то особенно саднит… Повернёт этак в груди, ковырнёт, погрызёт и вдруг к горлу подкатит, этак… точно ком… Стиснешь зубы, переждёшь, а оно и оттянет потом же опять сначала… Что за комиссия! И, как нарочно, в голове самые что ни на есть подлые мысли… Вспоминается мне, какая из меня дрянь вышла… Ехал в Москву за две тысячи вёрст, метил в композиторы и пианисты, а попал в тапёры… В сущности, ведь это естественно… даже смешно, а меня тошнит… Вспомнился мне и ты… Думаю, сидит теперь мой сожитель и строчит… Описывает, бедняга, спящих гласных, булочных тараканов, осеннюю непогоду… описывает именно то, что давным-давно уже описано, изжёвано и переварено… Думаю я, и почему-то жалко мне тебя… до слёз жалко!.. Малый ты славный, с душой, а нет в тебе этого, знаешь, огня, желчи, силы… нет азарта, и почему ты не аптекарь, не сапожник, а писатель, Христос тебя знает! Вспомнились все мои приятели-неудачники, все эти певцы, художники, любители… Всё это когда-то кипело, копошилось, парило в поднебесье, а теперь… чёрт знает что! Почему мне лезли в голову именно такие мысли, не понимаю! Гоню из головы себя, приятели лезут; приятелей гоню, девчонка лезет… Над девчонкой я смеюсь, ставлю её ни в грош, но не даёт она мне покоя… И что это, думаю, за черта у русского человека! Пока ты свободен, учишься или без дела шатаешься, ты можешь с ним и выпить, и по животу его похлопать, и с дочкой его полюбезничать, но как только ты стал в мало-мальски подчинённые отношения, ты уже сверчок, который должен знать свой шесток… Кое-как, знаешь, заглушаю мысль, а к горлу всё-таки подкатывает… Подкатит, сожмёт и этак… сдавит… В конце концов чувствую на своих глазах жидкость, «Боккаччио» мой обрывается и… всё к чёрту. Благородная зала оглашается другими звуками… Истерика…
— Врёшь!
— Ей-богу…— говорит Рублёв, краснея и стараясь засмеяться.— Каков скандал? Засим чувствую, что меня влекут в переднюю… надевают шубу… Слышу голос хозяина: «Кто напоил тапёра? Кто смел дать ему водки?» В заключение… в шею… Каков пассаж? Ха-ха… Тогда не до смеха было, а теперь ужасно смешно… ужасно! Здоровила… верзила, с пожарную каланчу ростом, и вдруг — истерика! Ха-ха-ха!
— Что же тут смешного? — спрашиваю я, глядя, как плечи и голова Рублёва трясутся от смеха.— Петя, ради бога… что тут смешного? Петя! Голубчик!
Но Петя хохочет, и в его хохоте я легко узнаю истерику. Начинаю возиться с ним и бранюсь, что в московских номерах не имеют привычки ставить на ночь воду.
