Тонкая, как голландская сельдь, мамаша вошла в кабинет к толстому и круглому, как жук, папаше и кашлянула. При входе её с колен папаши спорхнула горничная и шмыгнула за портьеру; мамаша не обратила на это ни малейшего внимания, потому что успела уже привыкнуть к маленьким слабостям папаши и смотрела на них с точки зрения умной жены, понимающей своего цивилизованного мужа.
— Пампушка,— сказала она, садясь на папашины колени,— я пришла к тебе, мой родной, посоветоваться. Утри свои губы, я хочу поцеловать тебя.
Папаша замигал глазами и вытер рукавом губы.
— Что тебе? — спросил он.
— Вот что, папочка… Что нам делать с нашим сыном?
— А что такое?
— А ты не знаешь? Боже мой! Как вы все, отцы, беспечны! Это ужасно! Пампушка, да будь же хоть отцом наконец, если не хочешь… не можешь быть мужем!
— Опять своё! Слышал тысячу раз уж!
Папаша сделал нетерпеливое движение, и мамаша чуть было не упала с колен папаши.
— Все вы, мужчины, таковы, не любите слушать правды.
— Ты про правду пришла рассказывать или про сына?
— Ну, ну, не буду… Пампуша, сын наш опять нехорошие отметки из гимназии принёс.
— Ну, так что ж?
— Как что ж? Ведь его не допустят к экзамену! Он не перейдёт в четвёртый класс!
— Пускай не переходит. Невелика беда. Лишь бы учился да дома не баловался.
— Ведь ему, папочка, пятнадцать лет! Можно ли в таких летах быть в третьем классе? Представь, этот негодный арифметик опять ему вывел двойку… Ну, на что это похоже?
— Выпороть нужно, вот на что похоже.
Мамаша мизинчиком провела по жирным губам папаши, и ей показалось, что она кокетливо нахмурила бровки.
— Нет, пампушка, о наказаниях мне не говори… Сын наш не виноват… Тут интрига… Сын наш, нечего скромничать, так развит, что невероятно, чтобы он не знал какой-нибудь глупой арифметики. Он всё прекрасно знает, в этом я уверена!
— Шарлатан он, вот что-с! Ежели б поменьше баловался да побольше учился… Сядь-ка, мать моя, на стул… Не думаю, чтоб тебе удобно было сидеть на моих коленях.
Мамаша спорхнула с колен папаши, и ей показалось, что она лебединым шагом направилась к креслу.
— Боже, какое бесчувствие! — прошептала она, усевшись и закрыв глаза.— Нет, ты не любишь сына! Наш сын так хорош, так умён, так красив… Интрига, интрига! Нет, он не должен оставаться на второй год, я этого не допущу!
— Допустишь, коли негодяй скверно учится… Эх, вы, матери!.. Ну, иди с богом, а я тут кое-чем должен… позаняться…
Папаша повернулся к столу, нагнулся к какой-то бумажке и искоса, как собака на тарелку, посмотрел на портьеру.
— Папочка, я не уйду… я не уйду! Я вижу, что я тебе в тягость, но потерпи… Папочка, ты должен сходить к учителю арифметики и приказать ему поставить нашему сыну хорошую отметку… Ты ему должен сказать, что сын наш хорошо знает арифметику, что он слаб здоровьем, а потому и не может угождать всякому. Ты принудь учителя. Можно ли мужчине сидеть в третьем классе? Постарайся, пампуша! Представь, Софья Николаевна нашла, что сын наш похож на Париса!
— Для меня это очень лестно, но не пойду! Некогда мне шляться.
— Нет, пойдёшь, папочка!
— Не пойду… Слово твердо… Ну, уходи с богом, душенька… Мне бы заняться нужно вот тут кое-чем…
— Пойдёшь!
Мамаша поднялась и возвысила голос.
— Не пойду!
— Пойдёшь!! — крикнула мамаша,— а если не пойдёшь, если не захочешь пожалеть своего единственного сына, то…
Мамаша взвизгнула и жестом взбешенного трагика указала на портьеру… Папаша сконфузился, растерялся, ни к селу ни к городу запел какую-то песню и сбросил с себя сюртук… Он всегда терялся и становился совершенным идиотом, когда мамаша указывала ему на его портьеру. Он сдался. Позвали сына и потребовали от него слова. Сынок рассердился, нахмурился, насупился и сказал, что он арифметику знает лучше самого учителя и что он не виноват в том, что на этом свете пятёрки получаются одними только гимназистками, богачами да подлипалами. Он разрыдался и сообщил адрес учителя арифметики во всех подробностях. Папаша побрился, поводил у себя по лысине гребнем, оделся поприличнее и отправился «пожалеть единственного сына».
По обыкновению большинства папашей, он вошёл к учителю арифметики без доклада. Каких только вещей не увидишь и не услышишь, вошедши без доклада! Он слышал, как учитель сказал своей жене: «Дорого ты стоишь мне, Ариадна!.. Прихоти твои не имеют пределов!» И видел, как учительша бросилась на шею к учителю и сказала: «Прости меня! Ты мне дёшево стоишь, но я тебя дорого ценю!» Папаша нашёл, что учительша очень хороша собой и что будь она совершенно одета, она не была бы так прелестна.
— Здравствуйте! — сказал он, развязно подходя к супругам и шаркая ножкой. Учитель на минуту растерялся, а учительша вспыхнула и с быстротою молнии шмыгнула в соседнюю комнату.
— Извините,— начал папаша с улыбочкой,— я, может быть, того… вас в некотором роде обеспокоил… Очень хорошо понимаю… Здоровы-с? Честь имею рекомендоваться… Не из безызвестных, как видите… Тоже служака… Ха-ха-ха! Да вы не беспокойтесь!
Г-н учитель чуточку, приличия ради, улыбнулся и вежливо указал на стул. Папаша повернулся на одной ножке и сел.
— Я,— продолжал он, показывая г. учителю свои золотые часы,— пришёл с вами поговорить-с… Мм-да… Вы, конечно, меня извините… Я по-учёному выражаться не мастер. Наш брат, знаете ли, всё спроста… Ха-ха-ха! Вы в университете обучались?
— Да, в университете.
— Так-ссс!.. Н-ну, да… А сегодня тепло-с… Вы, Иван Фёдорыч, моему сынишке двоек там наставили… Мм… да… Но это ничего, знаете… Кто чего достоин… Ему же дань — дань, ему же урок — урок… Хе-хе-хе!.. Но, знаете ли, неприятно. Неужели мой сын плохо арифметику понимает?
— Как вам сказать? Не то, чтобы плохо, но, знаете ли, не занимается. Да, он плохо знает.
— Почему же он плохо знает?
Учитель сделал большие глаза.
— Как почему? — сказал он.— Потому, что плохо знает и не занимается.
— Помилуйте, Иван Фёдорыч! Сын мой превосходно занимается! Я сам с ним занимаюсь… Он ночи сидит… Он всё отлично знает… Ну, а что пошаливает… Ну, да ведь это молодость… Кто из нас не был молод? Я вас не обеспокоил?
— Помилуйте, что вы?.. Очень вам благодарен даже… Вы, отцы, такие редкие гости у нас, педагогов… Впрочем, это показывает на то, как вы сильно нам доверяете; а главное во всём — это доверие.
— Разумеется… Главное — не вмешиваемся… Значит, сын мой не перейдёт в IV класс?
— Да. У него ведь не по одной только арифметике годовая двойка?
— Можно будет и к другим съездить. Ну, а насчёт арифметики?.. Хххе!.. Исправите?
— Не могу-с! (Учитель улыбнулся.) Не могу-с!.. Я желал, чтобы сын ваш перешёл, я старался всеми силами, но ваш сын не занимается, говорит дерзости… Мне несколько раз приходилось иметь с ним неприятности.
— М-молод… Что поделаешь?! Да вы уж переправьте на троечку!
— Не могу!
— Да ну, пустяки!.. Что вы мне рассказываете? Как будто бы я не знаю, что можно, чего нельзя. Можно, Иван Фёдорыч!
— Не могу! Что скажут другие двоечники? Несправедливо, как ни поверните дело. Ей-ей, не могу!
Папаша мигнул одним глазом.
— Можете, Иван Фёдорыч! Иван Фёдорыч! Не будем долго рассказывать! Не таково дело, чтобы о нём три часа балясы точить… Вы скажите мне, что вы по-своему, по-учёному, считаете справедливым? Ведь мы знаем, что такое ваша справедливость. Хе-хе-хе! Говорили бы прямо, Иван Фёдорыч, без экивок! Вы ведь с намерением поставили двойку… Где же тут справедливость?
Учитель сделал большие глаза и… только; а почему он не обиделся — это останется для меня навсегда тайною учительского сердца.
— С намерением,— продолжал папаша.— Вы гостя ожидали-с. Ха-хе-ха-хе!.. Что ж? Извольте-с!.. Я согласен… Ему же дань — дань… Понимаю службу, как видите… Как ни прогрессируйте там, а… всё-таки, знаете… ммда… старые обычаи лучше всего, полезнее… Чем богат, тем и рад.
Папаша с сопеньем вытащил из кармана бумажник, и двадцатипятирублёвка потянулась к кулаку учителя.
— Извольте-с!
Учитель покраснел, съёжился и… только. Почему он не указал папаше на дверь — для меня останется навсегда тайной учительского сердца…
— Вы,— продолжал папаша,— не конфузьтесь… Ведь я понимаю… Кто говорит, что не берёт,— тот берёт… Кто теперь не берёт? Нельзя, батенька, не брать… Не привыкли ещё, значит? Пожалуйте-с!
— Нет, ради бога…
— Мало? Ну, больше дать не могу… Не возьмёте?
— Помилуйте!..
— Как прикажете… Ну, а уж двоечку исправьте!.. Не так я прошу, как мать… Плачет, знаете ли… Сердцебиение там и прочее…
— Вполне сочувствую вашей супруге, но не могу.
— Если сын не перейдёт в IV класс, то… что же будет?.. Ммда… Нет, уж вы переведите его!
— Рад бы, но не могу… Прикажете папиросу?
— Гранд мерси… Перевести бы не мешало… А в каком чине состоите?
— Титулярный… Впрочем, по должности VIII-го класса. Кгм!..
— Так-ссс… Ну, да мы с вами поладим… Единым почерком пера, а? идёт? Хе-хе!..
— Не могу-с, хоть убейте, не могу!
Папаша немного помолчал, подумал и опять наступил на г. учителя. Наступление продолжалось ещё очень долго. Учителю пришлось раз двадцать повторить своё неизменное «не могу-с». Наконец папаша надоел учителю и стал больше невыносим. Oн начал лезть целоваться, просил проэкзаменовать его по арифметике, рассказал несколько сальных анекдотов и зафамильярничал. Учителя затошнило.
— Ваня, тебе пора ехать! — крикнула из другой комнаты учительша. Папаша понял, в чём дело, и своею широкою фигуркой загородил г. учителю дверь. Учитель выбился из сил и начал ныть. Наконец ему показалось, что он придумал гениальнейшую вещь.
— Вот что,— сказал он папаше.— Я тогда только исправлю вашему сыну годовую отметку, когда и другие мои товарищи поставят ему по тройке по своим предметам.
— Честное слово?
— Да, я исправлю, если они исправят.
— Дело! Руку вашу! Вы не человек, а — шик! Я им скажу, что вы уже исправили. Идёт девка за парубка! Бутылка шампанского за мной. Ну, а когда их можно застать у себя?
— Хоть сейчас.
— Ну, а мы, разумеется, будем знакомы? Заедете когда-нибудь на часок попросту?
— С удовольствием. Будьте здоровы!
— Оревуар! 1 Хе-хе-хе-хмы!.. Ох, молодой человек, молодой человек!.. Прощайте!.. Вашим господам товарищам, разумеется, от вас поклон? Передам. Вашей супруге от меня почтительное резюме… Заходите же!
Папаша шаркнул ножкой, надел шляпу и улетучился.
«Славный малый,— подумал г. учитель, глядя вслед уходившему папаше.— Славный малый! Что у него на душе, то и на языке. Прост и добр, как видно… Люблю таких людей».
В тот же день вечером у папаши на коленях опять сидела мамаша (а уж после неё сидела горничная). Папаша уверял её, что «сын наш» перейдёт и что учёных людей не так уломаешь деньгами, как приятным обхождением и вежливеньким наступлением на горло.
1. Оревуар! — До свидания! (франц. au revoir).
